I just called to say I love U

Марта — это не женщина, а мартовский морок какой-то, именно в ее честь орут мартовские коты, но от ужаса, а не от восхищения.

Остался вчера у нее до утра, и сегодня, чертыхаясь, пытаюсь побриться в тесной ванной. Как может женщина довести место, призванное служить чистоте, до такой катастрофы?.. К стаканчику с одинокой зубной щеткой, уныло повесившей щетину, прикоснуться противно. Ржавая бритва мерзко ухмыляется, предвидя моё появление небритым в офисе. Остальное великолепие убранства даже описывать не буду, пусть состояние коврика и полотенец останутся на совести беззастенчивой Марты, это катакомбы какие-то, а не ванная комната.
Выходя, задеваю лицом повешенный на веревке лифчик, вот, даже лифчик не выдержал ужаса неприбранного бытия и повесился.
На кухне у Марты — матерь божия, отныне я буду называть ее Федорой. «Федорино горе» читали? С потолка свисает несвежая паутина, в ней погибли ужасной мучительной смертью несколько осенних мух, а сейчас у нас весна на календаре, между прочим.
Сковорода на плите заплыла жиром, в кофеварке варили яйцо да там его и оставили, а я так хотел выпить чашечку кофе!.. Именно поэтому и рискнул забрести в катакомбы номер два, сердце нерадивой хозяюшки, хотя страшно было заходить, признаюсь! Я не смогу побороть отвращение и сварить кофе в посудине, где лежали яйца, а ну как сальмонеллёз?
В гостиной у Марты — приличнее, но это если не включать свет. Не включаю, дабы не потревожить велотренажер, на котором сушится видавшее виды полотенце. На низкой тахте перед телевизором смятый плед, на пледе — остатки разгульного одинокого вечера Марты, коробка из-под китайской лапши, бутылка с недопитым холодным чаем, две палочки для суши.
Палочки Марта воткнула в стоящий рядом сухощавый кактус, видимо, когда услышала мой звонок. О женщина, способная довести до обезвоживания кактус!..
Захожу в спальню, и вот она, воин-повелительница кактусов и мух, спит без задних ног. Владычица мужских сердец, нанизанных на шампур неуправляемого вожделения, медленно тушеных в соусе неземного наслаждения.
В спальне у Марты, жрицы любви с изощрениями, полный порядок. На люстре висят мои брюки, закинутые туда в порыве  яркой страсти. Белая рубашка лежит возле кровати, на ней неоднократно топтались красивые задние Мартины ноги. Пиджак тоже помят, да еще и украшен пятном от красного вина, рассматриваю его внимательно: отдать в чистку или сразу выбросить.
Я приходил вчера к Марте, собственно, чтобы сделать ей предложение. Вот мой букет роз лежит, уже изрядно завядший и чуть взлохмаченный. С чего я, дурак, подумал, что у Марты имеется ваза.
На моё предложение Марта, похоже, не ответила отказом. Я предложил ей побыть моей всего один лишь вечер.
А жениться я буду, как нормальный мужчина, на Гертруде. Я проведу свои дни в аромате свеже-испеченных пирожков, словно в деревне у любимой бабушки.
Я не вижу здесь никакого подвоха. В сущности, обе женщины будут тотально одиноки, что Гертруда, что Марта. Да и я.
Реклама
I just called to say I love U