Japan as a dream

Япония осталась в памяти моей белым облачком, светлым пламенем. Она как прекрасная крупная жемчужина, которую я проглотила вместе с приготовленным опытной рукой мастера блюдом из моллюска в рядовом и с виду мало примечательном японском ресторане. Теперь жемчужина лежит во мне и генерирует перманентное желание немедленно отправиться обратно в Японию, а еще жемчужина эта содержит дорогие сердцу воспоминания, которые так хочется сохранить лично для себя, и так неохота делиться с людьми!.. Но надо
Что, пожалуй, самое необыкновенное, встреченное мною в путешествии, это люди, которые нашли свой парадиз. В своем отеле случайно разговорилась с красивым итальянцем, который поведал мне, что несколько лет назад он решительно переехал в Токио, потому что влюбился в этот город во время кратковременной рабочей командировки.
«Вернувшись домой, я начал готовиться к осуществлению своего плана, подготовка заняла пару лет. Приехав в Токио, я начал с низов. Мне даже приходилось мыть посуду в ресторанах! Теперь я актер, снимаюсь в основном в рекламе. Например, сейчас мы делаем рекламный ролик для этого отеля.
У меня японка-жена и двое прелестных ребятишек. Я счастлив. Токио — мой город.»
«А как же Италия?»
«Италия.. — мой собеседник на минуту задумывается, окутав себя дымом сигареты. — Италия это самая прекрасная страна на земле. Я не думаю, что когда-нибудь вернусь туда. Хотя.. может быть. Впрочем, не знаю.»
Второй человек был родом из Великобритании, небольшого городка недалеко от Лондона. Мы познакомились за кофе в другом отеле, где я сидела в ожидании японского завтрака. Британец семь лет назад переехал в Токио, оставив за спиной работу экономиста в скучной конторе, и в Японии стал гидом.
«Жду здесь свою группу с экскурсии. Я считаю Японию замечательной страной,  Токио — это безусловно самый лучший город в мире, современный, продвинутый, интернациональный, а люди, с которыми я здесь познакомился, потрясающие. Я обожаю свою работу. У меня есть все, о чем я когда-либо мечтал в своей жизни, и даже то, о чем мечтать я не осмеливался.»

Japan as a dream

Moscow

А я люблю Москву. Она — как барыня, которая потребовала себе чаю со свежими булками, и сидит в гостиной, вся в белых одеждах, звенит кольцами на пухлой не знавшей труда руке, помешивая сахар в чашке серебряной ложечкой. И ей совершенно поровну, о чем там судачит дворня за ее спиной.
Москва — как молодая богемная девица модельной внешности, только что вдохнувшая кокаина, с расширенными зрачками и отрешенным лицом, заказывает в баре коктейль и стеклянным взглядом смотрит сквозь. И ей все равно, что говорят о ней за ее спиной обыватели.
Москва — это когда-то давно переехавшая из Саратова и проработавшая всю жизнь в торговле плотная корпулентная тетенька, которая движется сбитеньким танком по Тверской-Ямской, сверля прохожих взглядом маленьких цепких глаз, и ей плевать, что о ней думают бабки на лавочке возле типовой пятиэтажки.
Москва — как только что пубертатно созревший цветок из провинции, мило-розовый, накупивший себе модных одежек на рынке, вставший на каблуки и дополнивший свой умопомрачительный образ поддельной сумкой Луи Виттон, и ей невдомек, что трындят о ней томные московские модницы, пребывающие перманентно в тренде.
Москва древняя и прекрасная. Она знает: всё преходяще, всё наносное. В прошлом веке рыли метро, украшая его позолотой и полудрагоценными каменьями величиной с собаку, сегодня пытаются напялить на рыхлое тело столицы узкое функциональное платье. Москве манипуляции с ее телом не причиняют никаких неудобств. Она знает: стоит ей только встать во весь рост и потянуться, как посыпятся ненужной чешуей с нее все эти станции метро, переходы, многоэтажки, блестящие пустыми окнами стильные офисные здания. Мигом Кремль ударит в колокола, братья Власовы разложат товар по прилавкам, а по Тверской понесется лихой ямщик, срочная телеграмма временному правительству, его величество Ленин торжественно ложится в гроб хрустальный, едут-едут в черных крытых жуках комиссары за очередной своей жертвой, тетя Клава накрывает длинный стол чем послевоенный бог послал, ну, за победу, из-под густых бровей Брежнева рвется на волю хитрая усмешка, на привокзальной площади торгуют детским питанием и матрешками, выбелили церкви заново, чтобы чаще господь примечал, перегородили Красную Площадь “куда прёшь? Не видишь, закрыто!”, курс валют меняется каждый день, как температура лихорадочного больного, штоле попробовать пироги Штолле, а вы заходите к нам, мы сделали наш собственный пармезан!
Москва ляжет обратно, перевернется на другой бок и соснет еще пару веков. А там посмотрим.

Moscow

Okonomiyaki

Когда мы гуляли с Йошико по Асакусе (кстати, японцы произносят «Асакса»), она спросила меня, что бы я хотела отведать на ланч. К тому моменту я уже удовлетворила пожар по суши, полыхавший у меня внутри, и потому ответила, что мне все равно, не с кулинарной целью я приехала в Японию, и полностью полагаюсь на вкус Йошико.
Тогда японский друг мой предложил окономияки.
«Если бы меня спросили, с каким именно блюдом надо знакомить иностранцев в Японии в первую очередь, я бы без сомнений выбрала окономияки» — сказала она.
Я обычно питаюсь со скоростью озерного бобра. Стояло дерево, пришел бобер — не стало дерева. Поэтому я очень люблю еду, когда ее просто так не заглотишь, когда это процесс. Фондю какое-нибудь там, шашлык из маршмеллоу. Вчера мы сидели в швейцарском шале и отогревали руки над неверным огнем, пробивающимся сквозь каминную решетку, Грета опускала кусочки белого хлеба в горячую сырную массу, а мы наливались Грюнер Вельтлинером до краев. Позавчера — нанизывали белые сахарные облака маршмеллоу на тонкие веточки, обломанные с рядом растущего деревца, и обжаривали их над костром, крепко пахло жареным сладким, а пили мы колу, Рэйчел и я, нам было тринадцать.
Что-то меня унесло куда-то туда, где никогда я раньше не бывала, а сегодня у нас по плану окономияки и только окономияки, — строго сказала Вера Ивановна, поправляя пенсне, наклоняясь над моей тетрадкой, и от нее отчетливо пахнуло сакэ.
Всё, больше не буду хулиганить, отсюда правда и только правда (и ни слова правды), ой, всё, это в последний раз, клянусь окономияками.
В общем, вас сажают за столик, основную поверхность которого занимает жаровня. Наверное, прохладной токийской зимой эти рестораны особенно популярны. Кстати, в теплом мае они были не менее популярны, нам пришлось отстоять очередь с номерками начертанными на руке, чтобы попасть в ресторан.
Приносят меню, выбираешь опцию мясо или рыба, или морепродукты, или микс. Мы взяли одну мясную смесь, вторую с морепродуктами. В миске лежит смесь выбранных продуктов, нашинкованные овощи, из них основная часть — капуста, положено сырое яйцо, добавлены специи и мука. Смесь полагается тщательно вымешать, сформировать лепешку прямо на жаровне, и внимательно жарить.
За соседним столиком сидели две японские куколки барби, девушки были фарфорово-прекрасны, их образы были выверены тщательно, также как и подобраны и отглажены их хрустящие кукольные наряды. Эти стилизованные красавицы очень круто смотрелись в дыму окономиячной, очень круто.
Данным постом завершаю серию текстов о своих незабываемых и самых лучших шести днях в Японии. Япония, я приеду в тебя еще.

Okonomiyaki

Asakusa, Tokyo

Конечно, пройтись по району Асакуса с настоящей японкой — это была лучшая идея, что меня посещала. Благодаря Йошико я узнала, например, что девушки, массово гуляющие парами и группками, наряженные в кимоно и очень, очень каваи, не являются ни гейшами, ни майко. Это обыкновенные девушки, которым иногда приходит в голову прогуляться, одетыми в кимоно, и тогда они специально едут в Асакусу, максимально подходящий район для подобного действа.
Асакуса — это кусочек старого города в ультра-современном Токио. Когда я вспоминаю день, проведенный в Асакусе, у меня ощущение, что я смотрю кинофильм, который крутят у меня в голове, настолько события того дня кажутся нереалистичными.
Ряды развевающихся на ветру ярких японских флагов, разноцветных платков, сабо, красных фонариков, звенящих колокольчиков, вееров, рыб и прочей мелкой чешуи, дымные жаровни с воскурениями возле храма, мелькающие в толпе гейши, честное слово, если бы мимо прошел невозмутимо дракон, я нисколько бы не удивилась.
В толпе я наткнулась на борца сумо. Да, девочки, я встретила борца сумо. Борец сумо — не передать словами, как хорош, в своем наряде с широким поясом, с повязкой на голове и гладко причесанными волосами, собранными в маленький аккуратный хвостик на затылке. Мой был — молодой парень в очках, несколько академического вида, легко краснеющий от посторонних женских взглядов. Я долго пожирала его глазами, о как же мне хотелось его сфотографировать!.. И это было, наверное, вполне возможно, стоило только подойти к парню и попросить, но я не смогла. Я упустила такой кадр!.. Но я не смогла подойти, потому что внутреннее чутье говорило мне явственно: не надо.
Есть в этом, знаете, определенный кайф, встретить в Асакусе случайно борца сумо и не сфотографировать его, в этом определенно что-то есть.
Вечерняя Асакуса загадочна и неповторима. Она словно кусочек сказки, который вам удалось подсмотреть как раз перед тем, как перегорел телевизор.
Когда я начну вспоминать прошедшую жизнь, кадры из моей вечерней прогулке по Асакусе я буду смотреть с упоением.

Asakusa, Tokyo

Coffee in Hamburg

Какие-то места трогают за живое. По непонятным причинам. Вот у меня никак не выходит из головы Гамбург. И у вас, мой читатель, тоже наверняка есть такое место.
А если.. А вдруг, когда человек спит последнюю ночь в понравившемся ему городе, а чувства такие как правило взаимны, Город приходит и долго любуется спящим человеком. После чего бесшумно уходит. А через пару минут клон человека, прозрачный как сонное облако, поднимается с кровати и, даже не бросив прощальный взгляд на свой крепко спящий оригинал, исчезает в закоулках города?
А что если мой клон до сих пор бродит по Гамбургу, слоняется по пристани, глазеет на бородатых капитанов с сиплыми (йо-хохо, и бутылка рому!) голосами, гуляет по Рипербану, без рислинга пьяный, не знаю даже что еще делает..
И как только отпустило — значит, клону конец, он недолговечен, облако рассеялось, наваждение растворилось в воздухе.
Думаете, это все мои фантазии? Уверены? В этом мире, где даже чашка кофе за вами наблюдает?

Coffee in Hamburg

Travel as a dream

У каждого свой идеал женщины, вот мой: дама сидит в аэропорту и что-то пишет в своем ноутбуке. Сегодня Брюссель, а завтра ей в Париж по делу срочно. Ясно, что у меня пол-ленты таких, а сейчас начинается сезон, и будут лётать только так, по всем направлениям, полосуя небо авиалайнерами.
Кстати, стать таким человеком довольно легко, надо просто предать, отдать и по ветру развеять всё то, что вам было очень дорого: налаженный быт, уютнейший дом, сверкающий лимузин в гараже, грядки, круглый год плодоносящие ананасами.
Ну или как-то сочетать два этих мира, по возможности, не делая ни из одного из них культа.
У меня же пауза, в Осло пришла неласковая весна (я её ещё часто называю хмурая-небритая), на любое приветливое слово поливает всех холодным дождём, солнце она спрятала надёжно где-то в Испании, я на балкон сегодня выходила с зонтом.
В такие моменты человек варит азиатский суп. Данный суп подсмотрен автором во время перелёта Гамбург-Осло, в журнале нашей лучшей в мире компании norwegian. Летайте norwegian, и всё у вас будет офигенно (реклама проплачена рецептом пресловутого супа).

Чтобы не смешивать в кучу самолёты, путешествия, кулинарию, мои ценнейшие жизненные советы и сравнения погодных условий на разных континентах, рецепт супа выйдет следующим эшелоном.
Love and piece.

Travel as a dream

Das Leben ist schön

В последнее время у нас что ни путешествие, то рискованное предприятие, Майорка, Баку, Гамбург — везде несезон, везде неизвестно, чего ожидать. Трудно признаться, но каждый раз я ехала с неохотой и опасениями, хотя вроде бы сама своей рукой заказывала билеты и отели. В результате, Майорка — винный тур с гастрономическими нотками, чудесная, слегка влажная от дождя Пальма на робком февральском солнце, неистовый шопинг и романтические вечерние прогулки. Баку — отвал башки, супер-гастрономическое путешествие, у меня открылись старые вкусовые рецепторы, барашек на вертеле, отличные местные вина и превосходящий все ожидания город, жемчужина на Каспийском море. Сейчас Гамбург, улетели сюда только чтобы скрыться от тоскливой норвежской пасхи, не знали, чего ожидать от города, который был основательно разрушен в время последней войны, погода — трудно придумать хуже, а мы кайфуем! Что же это делается в последнее время, куда ни приедем, везде кайфуем. Стала закрадываться мысль, что в каждое новое место надо просто везти себя, а с собой уж не пропадешь.
Муж у меня — самый лучший товарищ по путешествию, сколько ни ездила одна, никогда так здорово, как с ним, не получается.
Ну и Германия. Будете надо мной смеяться, вот я расписывала в красках свой обожаемый Осло, вот клялась в любви до гробовой доски Лондону, местами мелькал Азербайджан, Америка — вообще заколдованное место, куда меня тянет, как пальцы в рот младенцу, а Германия — с нею-то у нас давно! Было время, я часто наведывалась в эту страну, узнала ее и полюбила, но последние несколько лет не навещала. Прошлым летом Берлин не удовлетворил жажду, слишком уж он восточно-европейский. И вот собрались в Гамбург, доселе неизведанный и обещающий максимум пять градусов скудного тепла. Единственное, знала точно, что в своей любимой Германии в непогоду не пропаду, найду чем заняться, так и вышло. Вчерашний безоговорочно солнечный день позволил сделать неплохие фотографии.
Репербан — это невероятно, еще недавно пользующийся недоброй славой район, сейчас — расцвет молодёжной субкультуры, где побывать необходимо всем, независимо от возраста и вероисповедания.
Гастрономически Гамбург — просто улёт. Я человек простой, из Сибири, меня легко можно соблазнить свининой с sauerkraut, я даже в Баварии с ее сосисками выживаю свободно и весело. В Германии я даже пью немного пива!
Люди приветливые, прекрасно владеют английским. Сегодня днём зависли в баре шопинг-центра Karstadt, пили розовое шампанское и беседовали с весёлой барменшей и всеми без исключения посетителями, еле ушли оттуда, и сразу перетекли в полюбившийся нам ресторан. Гамбург в это время развлекался тем, что смешивал коктейль из снега и дождя.
Принято решение обязательно вернуться в Гамбург, когда будет тепло, я и сейчас не хочу уезжать, но погодка не балует. Я могу еще долго расхваливать свою любимую Германию, но закругляюсь, про Гамбург надо будет написать отдельно, хотя.. Как описать этот мрачноватый портовый город, с огромным количеством мостов через Эльбу, массой кораблей, на которые туристов зазывают бывалые капитаны своими севшими от морского ветра голосами? Как вам почувствовать атмосферу случайного паба на Репербане из моего сбивчивого рассказа, если вы не пили холодный рислинг из толстостенного бокала, не слышали крутейший немецкий рок, не любовались колоритными посетителями этого паба?.. Это невозможно, meine liebe.

Das Leben ist schön

My poor bird

 

После горячей воды,
Из источника выхожу,
Платье мое касается
Кожи так грубо,
Как груб этот мир людей.

Ёсано Акико

«О ней слагали легенды», — написала она, затем всё перечеркнула и выбросила через левое плечо. Легенды когда ещё сложат, а сейчас её всё достало. Пошла к пруду и утопилась.

Долго лежала на дне, курила трубку, тупо глядя в звёздное небо. Лежала до тех пор, пока звёзды не сложились в фразу: «вставай а то простынешь». Тогда выбралась из пруда, отряхиваясь, и побрела домой.

И в хижине, и во дворце чувствовала себя как дома, поэтому никогда не знала, куда на этот раз попадет. В хижине, правда, слегка раздражал дворецкий, который оскорблённо оглядывался по сторонам в поисках чистой тарелки. А во дворце надоели шныряющие по углам крысы, и то, что золотые канделябры нужно было смазывать специальным кремом от морщин.

Дома переоделась из мокрого бального платья в чистую сухую телогрейку, скрутила самокрутку: любимая трубка опять осталась на дне водоема.

Жизнь продолжалась уже который год, а началась давно. Телефон не звонил, потому что она перестала брать трубку – трубка была холодной и скользкой, как ящерица. Да и о чём говорить с людьми? Всё уже сказано.

Надо дело делать, а… Эх, да что там говорить…

Её беспокоила одна проблема. Не проблема, а… Ну да, проблема.

Дело в том, что у неё дома давно жила птица. В клетке. Если птицу выпустить, то она обратится в живого человека, вот как. Уже сколько лет она не может решить, выпускать птицу или нет.

Давным давно, когда она была ещё юной-несмышлёной, увидела эту птицу на воле, и схватила. Глаза завидущие, а руки – крюки. Птицу хвать, в клетку швырь. А чтобы ухаживать, кормить там птицу – на это у неё никогда времени нет. Да и желание редко. Вот совесть и мучает.

Правда, она родилась сразу без совести, но совесть со временем у неё завелась. Понятное дело, подцепила вирус совести у людей, заболела, а потом не смогла от совести окончательно вылечиться. Теперь вот ситуация с птицей покоя не дает.

С одной стороны, эта птица нужна ей как воздух. Она привыкла, что птица есть, и кто знает, может, без птицы и жить далее невозможно.

С другой стороны, птице надо летать. Может, птица хочет стать человеком, да таким, который ого, и жизнь свою поправит, и настоящую свою любовь найдет. Да нужна свобода птице, в конце концов.

Поговорить с птицей невозможно. Спросить прямо – боязно, а вдруг… Остается ждать, когда птица ей сама скажет. Ну да, птица ведь говорить не может. Ну, пусть тогда напишет письмо. Правда, она и писать не может, трудно перо птичьей лапкой держать… Уфф. Ну пусть птица сама как-нибудь сообразит, как сообщение своё доставить, в конце концов, ей жить.

My poor bird

Some writer’s rutine

Писатели неорганизованные, как барашки. Если мужчины еще не чужды конкретике и планированию (хотя, смотря какие мужчины, бывают такие раздолбаи, что ах), то женщины — разброд и шатания. Разброд по торговому центру и шатания в модных бутиках.
То она с утра хандрила, потом ей позвонила подружка, и они договорились ударить по мороженому, но это только начало блестящего дня. Через пару шариков ванильного на арене появляется просекко (просекко — это не просека в дремучем лесу, а итальянский игристый напиток, который ушлые итальянцы рекомендуют употреблять в любое время суток, без ограничений). Затем, ну, вы знаете. Дискотека, цыгане, медведи, катание на конях. Записная книжка испещрена телефонами случайных кавалеров, «я сама тебе позвоню, красавчик».
Олдскульная записная книжка в ходу для того, чтобы не вынимать из сумочки мобильный, заходящийся от истерических звонков издателя.
Под утро — персиковый беллини, или бейлиз, а может, и виски. Чо нет. Виски — это выстрел в виски, доставка тела домой и беспробудный сон с тревожными сновидениями до полудня.
Если писатель не пьёт, то с утра экзистенциальный хандрёж, поиск смыслов, звонок подружки неизбежен, как и ванильное мороженное в торговом центре. Мировая печаль из-за недоступности брендовой сумки ввиду задранных циничными производителями цен. Затем, по накатанной, просекко, цыгане, беллини. Писатель не пьёт, но подружке-то пить никто не запрещал! И ей надо кому-то излиться, и чтобы кто-то следил, пока она катается на конях, флиртует с кавалерами, тестирует виски, а потом кто-то должен волосы подержать и отвезти бездыханное тело по месту проживания. Тут, знаете ли, не до осмысленных разговоров с издателем по телефону.
Такой вариант, писатель не пьёт, и подруг занесла в черный список, чтобы не мешали работать. Шопинг под запретом, тело на диете. С утра хандрила, потом внезапно улучшилось настроение, написала пару абзацев. Выпила кофе, четвертый кофейник, накрыла волна — я бездарность, никто меня не читает, и читать не будет. А если прочтёт — то проклянёт, и будет прав. Смысла нет в этой полной бессмысленности бессмыслице. Не поехать ли в город, развеяться и поесть мороженое. Поглазеть на просекко, шанели, медведей, познакомиться с серьёзным непьющим человеком, на перспективу, найти себя в домашнем хозяйстве, раз не получается в творчестве. Телефон вообще дома забыт, за ненадобностью.
Разброд и шатания. Нас сомненья грызут. Согнать писателей в бункер, запереть, велеть работать быстро и продуктивно. Обещать бокал просекко за каждую главу в энное количество печатных знаков. Держать в чёрном теле, кормить мороженым редко. Неизбежно упадёт качество нетленок.
Выхода нет 🙂

Some writer’s rutine

I just called to say I love U

Марта — это не женщина, а мартовский морок какой-то, именно в ее честь орут мартовские коты, но от ужаса, а не от восхищения.

Остался вчера у нее до утра, и сегодня, чертыхаясь, пытаюсь побриться в тесной ванной. Как может женщина довести место, призванное служить чистоте, до такой катастрофы?.. К стаканчику с одинокой зубной щеткой, уныло повесившей щетину, прикоснуться противно. Ржавая бритва мерзко ухмыляется, предвидя моё появление небритым в офисе. Остальное великолепие убранства даже описывать не буду, пусть состояние коврика и полотенец останутся на совести беззастенчивой Марты, это катакомбы какие-то, а не ванная комната.
Выходя, задеваю лицом повешенный на веревке лифчик, вот, даже лифчик не выдержал ужаса неприбранного бытия и повесился.
На кухне у Марты — матерь божия, отныне я буду называть ее Федорой. «Федорино горе» читали? С потолка свисает несвежая паутина, в ней погибли ужасной мучительной смертью несколько осенних мух, а сейчас у нас весна на календаре, между прочим.
Сковорода на плите заплыла жиром, в кофеварке варили яйцо да там его и оставили, а я так хотел выпить чашечку кофе!.. Именно поэтому и рискнул забрести в катакомбы номер два, сердце нерадивой хозяюшки, хотя страшно было заходить, признаюсь! Я не смогу побороть отвращение и сварить кофе в посудине, где лежали яйца, а ну как сальмонеллёз?
В гостиной у Марты — приличнее, но это если не включать свет. Не включаю, дабы не потревожить велотренажер, на котором сушится видавшее виды полотенце. На низкой тахте перед телевизором смятый плед, на пледе — остатки разгульного одинокого вечера Марты, коробка из-под китайской лапши, бутылка с недопитым холодным чаем, две палочки для суши.
Палочки Марта воткнула в стоящий рядом сухощавый кактус, видимо, когда услышала мой звонок. О женщина, способная довести до обезвоживания кактус!..
Захожу в спальню, и вот она, воин-повелительница кактусов и мух, спит без задних ног. Владычица мужских сердец, нанизанных на шампур неуправляемого вожделения, медленно тушеных в соусе неземного наслаждения.
В спальне у Марты, жрицы любви с изощрениями, полный порядок. На люстре висят мои брюки, закинутые туда в порыве  яркой страсти. Белая рубашка лежит возле кровати, на ней неоднократно топтались красивые задние Мартины ноги. Пиджак тоже помят, да еще и украшен пятном от красного вина, рассматриваю его внимательно: отдать в чистку или сразу выбросить.
Я приходил вчера к Марте, собственно, чтобы сделать ей предложение. Вот мой букет роз лежит, уже изрядно завядший и чуть взлохмаченный. С чего я, дурак, подумал, что у Марты имеется ваза.
На моё предложение Марта, похоже, не ответила отказом. Я предложил ей побыть моей всего один лишь вечер.
А жениться я буду, как нормальный мужчина, на Гертруде. Я проведу свои дни в аромате свеже-испеченных пирожков, словно в деревне у любимой бабушки.
Я не вижу здесь никакого подвоха. В сущности, обе женщины будут тотально одиноки, что Гертруда, что Марта. Да и я.
I just called to say I love U